https://tnv.ru
19 ноября 2026, 13:18

Что общего между татарским фольклором и латиноамериканскими ритмами? Почему увертюра «Нардуган» так тепло была принята аргентинской публикой? И о чем договорился Эльмир Низамов с наследниками великого Астора Пьяццоллы в Буэнос-Айресе?
В программе «7 дней плюс» на ТНВ один из самых популярных композиторов Татарстана рассказал Татьяне Тимошенко о том, как татарская музыка перекликается с культурой Латинской Америки, почему национальные традиции нельзя прятать под стекло и какой сюрприз ждет слушателей в будущем совместном концерте.
— Эльмир, недавно вы вернулись из Аргентины. Говорят, у вас есть собственное танго, причем из «Сумасшедшего дома»?
— Это танго звучит в начале второго действия балета «Личность Миллигана». В самом начале этого действия все происходит в сумасшедшем доме. И это примечательно тем, что герой танцует танго со своими внутренними героями, со своими субличностями. И это танго не на двоих, не на троих, а на пятерых. Это очень интересное решение хореографа-постановщика Олега Габышева. Я писал это танго специально для его сцены.
— А танго для нескольких личностей сложно писать?
— На самом деле, это сложно, наверное, больше хореографу ставить, а моя задача — дать вот этот нерв, импульс, этот характер страстного танца.
— Насколько вы страстный, импульсивный человек в жизни?
— Я достаточно горячим могу быть. Но все это больше у меня выражается в музыке. Те люди, которые знают меня близко, знают, что я могу и взорваться. Я очень долго могу терпеть, сдерживать. Может быть, даже неправильно, что ты это долго сдерживаешь. Но если какая-то критическая масса накопится, я могу взорваться и взорваться жестко, крепко сказать что-то.
— Что вызывает у вас прилив адреналина?
— Адреналин вызывает, когда что-то получается. Когда задействуется много разных людей, как в балете. Когда есть какая-то новая, интересная задача, у меня возникает прилив адреналина и азарта. Я очень люблю браться за вещи, которые я никогда не делал. Творчество без азарта, без адреналина в принципе невозможно.
— Вы впервые были в Южной Америке?
— Да, и там даже оказался в нескольких странах. В Чили сначала, потом в Аргентине. Это очень сильно тебя волнует, будоражит, потому что-то, о чем ты видел только по телевизору, читал в книгах, вдруг оказывается перед тобой. Эти впечатления, картинки, звуки, запахи уже где-то лежат на полочке будущего музыкального материала.

— Какова была цель поездки?
— Это поездка творческая. Я поехал для участия в фестивале современной музыки по приглашению чилийского камерного оркестра. Я уже много лет с этим оркестром дружу, они несколько раз исполняли мою музыку. И вот наконец-то меня туда лично пригласили. Это фестиваль, где звучит музыка композиторов тихоокеанского региона: Австралии, Японии, России, Латинской Америки. Было очень здорово оказаться среди коллег, которых я никогда не видел и не слышал.
— А как публика в Аргентине принимала вашу музыку?
— Публика принимала очень тепло. В городе Парана, в 500 километрах к северу от Буэнос-Айреса, старейший оркестр Энтре-Риос исполнял мою симфоническую увертюру «Нардуган». Многие говорили, что «Нардуган» перекликается с латиноамериканской музыкой, потому что там есть ритмы, есть налет фольклора, а им это очень близко. Культура Латинской Америки очень интересна тем, что она много всего впитала: европейцы, коренные народы — все перемешалось. Им, мне кажется, вот это переплетение они очень сильно почувствовали. Я чуть-чуть говорю на испанском, представлял свои произведения сам, и они бурно на это реагировали.
— В Буэнос-Айресе вы встретились с потомками Астора Пьяццоллы. Как это произошло?
— Очень символично получилось. В мой первый день пребывания в Буэнос-Айресе наши «Русские дома» организовали мою встречу с внуками Пьяццоллы, которые возглавляют его фонд. Оказаться в Буэнос-Айресе и сразу познакомиться с потомками самого знаменитого композитора Аргентины — это знаково. Мы говорили о танго в ключе будущих проектов. Есть идея сделать совместный концерт, где будет звучать и моя музыка, и музыка Пьяццоллы.
— Они выразили мысль, что было бы здорово написать танго-посвящение Пьяццолле, на что я с большим удовольствием согласился. И я спросил их: как много неизвестной музыки у Пьяццоллы? На что они ответили, что он написал около 700 произведений, и только 50 из них изданы и широко исполняются. А 650 просто никто не знает. Это, конечно, связано с тем, что публика и исполнители хотят слышать «того самого» Пьяццоллу. Открывать неизвестное всегда непросто, но мне кажется, это надо соединять. Пьяццолла столкнулся с двойным ударом.
— С одной стороны, его не поняли исполнители традиционного танго, потому что он его усложнил. А с другой стороны, академическая среда не поняла, почему в серьезной музыке звучат откровенные танцы. Он столкнулся с непониманием с обеих сторон. Но его смелость и бескомпромиссность в итоге выиграли. Выиграла вся музыкальная культура.

— А как сохраняются национальные черты? Где эта граница между национальным и интернациональным?
— Культура и музыка — это явление, которое всегда находится в движении. Нельзя однажды поставить печать, что татарская песня такая и больше никакая, а танго должно быть только таким. Если это произойдет, то это станет музеем. Вот в музее под стеклом, где написано: динозавры уже никогда не поменяются. Но если мы говорим о живой традиции, она всегда в движении. В начале XX века в татарской симфонической музыке один набор черт, в середине — другой, сейчас — третий. Нельзя сказать четко, где проходит граница.
— Очень много зависит от того, кто это слушает, какой у него слуховой опыт. Один певец мне сказал: «У тебя такие песни, что никогда нельзя угадать, какой будет следующий аккорд». Для него это был выход из зоны комфорта. А для кого-то то, что я делаю, очень традиционно. Единственное, что мы должны делать — это одной рукой держаться за традицию и передавать ее потомкам, а с другой — что-то привносить, экспериментировать, чтобы музыка отвечала запросу своей эпохи. Чтобы ты был свидетелем событий и через свою музыку помогала слушателю жить. А это невозможно, если опираться только на принципы, которые устоялись 100-200 лет назад.
— Я читала, что Пьяццолла был учеником ученика Рахманинова. Вы слышите эти нотки?
— Я у Пьяццоллы слышу высокий профессионализм и чувство вкуса. Он жил в XX веке. А XX век — это век бешеного ритма, прогресса, авангарда. Люди ударились в эксперимент. Но были музыканты, которые не отрывались от чувственного, эмоционального начала. Рахманинов для нас — символ русской душевности. Но ему ведь было непросто, потому что вокруг гремели новые течения, авангард. А Рахманинов был верен своему музыкальному языку. Его упрекали в старомодности, в «нафталиновой» музыке. Но он был настолько себе верен и честно писал свою великую музыку. И Пьяццолла то же самое. Он впитывал разные течения, но был верен фольклору Аргентины, поднял его до мирового масштаба. Они вместе с Рахманиновым делали очень живую, эмоциональную и душевную музыку, не оглядываясь на то, что про них говорят. Мне кажется, это самая сильная черта этих композиторов — верность своему музыкальному стилю и языку.
— Чему же верен Эльмир Низамов?
— Я стараюсь брать пример с композиторов, которые меня вдохновляют. Быть верным самому себе, своему внутреннему камертону, быть честным с самим собой, делать то, что действительно тебя трогает. Я не могу залезть в головы всех слушателей, не знаю вкусы всех людей. Но я знаю себя. По крайней мере, я стараюсь себя узнавать. Для того чтобы создавать что-то, что будет искренне и честно со мной резонировать. А если это будет резонировать со мной, значит, это и с кем-то еще обязательно тоже срезонирует. И моя музыка будет услышана.
Поделиться
Комментарии 0