Цифровая зависимость: есть ли такой диагноз и как ее распознать

Многие из нас привыкли умиляться тому, как малыш ловко листает экран смартфона, и давать ребенку телефон, чтобы он спокойно поел или не скучал в очереди. Мы не замечаем, как цифровая среда незаметно подменяет реальный мир, формируя у детей плоское восприятие реальности и зависимость от виртуального одобрения.

Где проходит грань между невинным просмотром ленты и опасной зависимостью? И почему клиповое мышление — это не медицинский диагноз, а способ адаптации мозга? В интервью программе «7 дней +» детский психиатр, врач-психотерапевт Лариса Килина рассказала Светлане Кадыровой, как гаджеты меняют мозг ребенка, почему цифровым семьям пора бить тревогу и что делать с кибербуллингом.

— Лариса Михайловна, для начала: есть ли такой диагноз или болезнь — цифровая зависимость? Мы вот о ней часто говорим, а она вообще как-то классифицируется в медицинских справочниках?

— Знаете, забавная ситуация. Состояние такое есть, а диагноза такого пока нет. А нужен? Нужен. Дело в том, что, когда классификация, которой мы сейчас пользуемся, составлялась, еще не было такой остроты этого состояния. Сейчас назрела необходимость в нем, и планируется, что в следующих модификациях классификации этот диагноз уже будет.

— Как за эти годы, с развитием смартфонов, изменился профиль обращений пациентов?

— Вообще радикально изменился. Если говорить именно о цифровой зависимости, то прежде, когда я начинала работать, я с этим не встречалась. Потом появились телефоны кнопочные, и тоже это не было большой проблемой. Максимум дети просили у родителей купить им телефон, имитирующий звуки обычного, или просили купить мороженое. Когда появились смартфоны с большим количеством функций, где уже были игры, то родители сначала не покупали детям телефоны, а больше давали своими попользоваться.

— И вот тут уже становилось видно, что по-разному дети реагируют на эту игрушку. Были такие, которым дали поиграть, они поиграли, потом вернули телефон и побежали дальше лазать, играть, кататься. А были такие, которые уже поиграв не могли оторваться, скандалили при попытке отнять у него телефон. Уже тогда это было заметно. А на сегодняшний день нет таких у меня детей, у которых телефона в руках бы не было. Даже когда они сидят в очереди, ожидая приема, многих из них отвлекают телефоном. Некоторые со своими приходят и в телефонах находятся.

— Но ведь смартфон сегодня — это источник всевозможных оплат, упрощения жизни, обучения. Мы не можем от него отказаться. Как понять, что это уже зависимость, а не норма? Может, это, наоборот, развивает аналитический склад ума?

— Мы не можем отказаться от цифровой среды именно потому, что это не является абсолютным злом. Она упрощает операции, позволяет пользоваться большим количеством нужной информации. Но как любой инструмент может быть очень полезным, а может становиться оружием. Причины-то те же самые: простота и объем информации. Информации очень много, она порой разноплановая, часто агрессивная.

— Трудно выбрать, чему доверять. Вы спрашиваете, развивает ли это аналитический склад ума? Возможно, такие люди, про которых вы говорите, просто до меня не доходят, им нужды во мне нет. Ко мне приходят именно те, кто перегружен этой информацией, и кто в результате сложности выбора испытывает неопределенность. У них растет уровень тревоги. А тревога — это очень энергозатратное чувство, и постепенно начинает снижаться настроение, чувствуется упадок сил.

— Был стандарт: до трех лет у ребенка вообще не должно быть никакого гаджета в руках. Это слишком мягкая рекомендация?

— Я думаю, что до трех лет точно нельзя, потому что в этот момент формируются такие важные функции, как речь, внимание, способность укладывать информацию. Ребенок нуждается в том, чтобы потрогать, ощутить, смотреть на маму, которая что-то ему говорит, видеть, как мама артикулирует, и таким образом копировать действия. Если мы до этого времени даем ему телефон в руки, и он там слышит, но не видит артикуляции персонажей, не чувствует живого общения, не чувствует текстуры — все эти моменты начинают притормаживаться.

— Родители этого чаще всего не признают. Они говорят: «Какая задержка? Посмотрите, он там телефон взял, нашел, что ему надо, быстро в нем ориентируется». Но вот это совершенно не критерий. Да, они могут разобраться в телефоне, но они могут не знать элементарного того, чего мы должны ребенка в этом возрасте научить.

— А что происходит после трех лет? Родители часто прикрываются тем, что дают именно развивающие игры.

— Если говорить о том, что происходит после трех лет, то я думаю, что все равно не так нужен этот телефон. Развивающие игры могут быть и не электронными. Тут тоже есть проблема. Дело в том, что у ребенка не формируется зрительной оценки объемности предмета. Они смотрят на плоский экран, и для них мир плоский. А необходимо, чтобы формировалось вот это вот огромное восприятие. Если он построил башню на полу из кубиков, он ее со всех сторон видит, он ее и потрогать может. А если он видит, как кто-то строит башню, или сам ее строит в игре, вот этого ощущения нет.

— И еще важный момент: усаживают ребенка кушать, дают ему телефон, и пока он смотрит в экран, быстро ему засовывают ложку за ложкой. Что здесь будет происходить? Ребенок не будет понимать, вкусно ему или невкусно, сыт он или не сыт. Может быть, он уже наелся, а он продолжает есть. Нарушается пищевое поведение. Поэтому я бы, наверное, давала телефон значительно позже. Может быть, ближе к шести годам, и то дозировано.

— Мы уже говорили о клиповом мышлении и СДВГ. Это следствие перезагрузки контента или врожденная особенность?

— А это два разных феномена. Синдром гиперактивности с дефицитом внимания — это нейробиологическое состояние, оно обусловлено тем, что мозг работает по-особому. А клиповое мышление? Клиповое мышление — это не медицинский термин, это такое образное описание того, как мозг адаптируется к цифровой среде.

— Он привыкает получать информацию короткими впечатлениями: емко, примитивно, ярко. И таким людям потом довольно сложно удерживать внимание. Поэтому сравнивают вот эти два состояния. Там идет трудность удержания концентрации внимания, а здесь — трудность удержания больших смысловых цепочек. Людям с клиповым мышлением очень сложно читать, потому что они выхватывают какие-то фразы из контекста, но не могут смысловую цепочку удержать. У них теряется в итоге сюжетность, замысел автора. С этим можно бороться: ограничивать объем информации и читать обычные книги, чтобы хотя бы выровнять этот баланс.

— Давайте обсудим кибербуллинг и социальное одобрение. Насколько сегодня самооценка подростков формируется в цифровой среде?

— Она реально тревожная, и она очень беспокоит многих специалистов. Иногда возникает ощущение, что мы боремся не с проблемой, которая у конкретного подростка, а вот со всей цифровой средой, с целой системой. Приведу пример. Девочка с анорексией, на грани жизни и смерти, не может ходить в школу, дома не может делать обычные дела, но она может выложить фото в сеть. И что она там получает?

— «Какая ты легкая, какая ты хрупкая, какая ты замечательная». Что подпитывает болезнь. Мы справились, немножечко стало получше, глазки заблестели, цвет лица изменился. Девочка фотографируется, выкладывает. И пусть даже это не хейт, а сделали комплимент, но не тот, которого она ожидала. Написали: «Ой, ты поправилась и похорошела». Поправилась — ужас! Все. И весь эффект лечения сводится на нет.

— А если это кибербуллинг? Почему в цифровой среде противостоять ему сложнее, чем в реальной жизни?

— С цифровой средой сложнее, потому что там не с кем бороться. Бой с тенью. Кто на меня нападает? Я не знаю этого человека, я не могу себя от него никак защитить. Во-вторых, мы очень доверяем тому, что на экране. А есть еще один момент. У подростков — они очень категоричные, максималистичные.

— У них есть такой феномен: если меня одобрили 99% моих собеседников, а не 100, значит, я неудачник. То есть должно быть прямо все, полностью. Я должен быть идеален для всех. Только тогда я могу поверить, что я действительно хорош. И то не факт, потому что я-то сам все равно еще буду себя критиковать. Они очень болезненно воспринимают любую критику, даже если большинство одобрило.